Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
08:26 

4.07.08

ветер знает, где меня искать...
Ласточки и большие бело-серые облака-черепахи преследуют меня. Куда не пойду, везде они. Ласточки кричат, а облака наблюдают исподлобья. Только на них посмотришь – отвернутся, отвернешься сам – и чувствуешь их жадные взоры.
Дождь ходит за мной по пятам. Хочет подкараулить и обнять. Но все у него не получается. Только соберется с духом обняться – я захожу в здание. Злится, но по-прежнему лелеет надежду меня настигнуть.
Слова, строчки, мысли, нервы садятся мне на плечи и начинают галдеть. Голова пытается найти выход. Тело стало аморфным котярой. А внутри что-то бушует и не может найтись.
Катастрофическая нехватка лета. Настоящего лета. Когда выходишь гулять на улицу и бегаешь босиком, когда журчит речка, когда на каждом шагу цветущие поляны и луга, когда можно пить холодное молоко, сидя на крыльце. И все это не в городе. И никогда не будет в городе.
Как-то так сложилось, что мое Лето одиноко. Оно бродит по зеленым рощам и пьет утреннюю росу, вдыхая пролетающих мимо бабочек. Со стороны кажется, что ему очень одиноко и грустно, но на самом деле не так все. Если заглянуть в его глаза, то сразу становится ясно, что Оно уже давно привыкло и как бы варится сам в себе, сам с собой. Я брожу рядом с ним, держу его за руку. Но мы не вместе. Мы - одно целое.

@музыка: Пикник "Перламутр и пырей"

@настроение: хн-хн-хн.

05:50 

Время пришло...

ветер знает, где меня искать...
Вообщем-то я подумала и создала себе еще один дневник. для своих сказок и чужих сказок=)Ибо если все будет в одном, то я сама окончательно запутаюсь.
здесь все будет продолжаться и вестись, никуда я отсюда не сбегаю=)
так что кто желает читать еще и собрание сказок, милости просим=)
www.diary.ru/~ulch/

11:10 

ветер знает, где меня искать...


11:01 

ветер знает, где меня искать...
сессия... сессия...
лень ее неотъемлемый спутник.
комната становится ярко-зеленой с оранжевым потолком. хожу мимо и восхищаюсь. и думаю, как изменится все, когда я перееду туда. какие звери и духи будут жить на моих стенах и в углах. оранжевое небо, да.
маму захватил дух раскрашивания. краску, которая осталась она уже хочет применить везде. и даже как-то предлагала выкрасить мне лицо. а что? зелено-оранжевое лицо очень мило будет смотреться среди привычных коричнево-бежевых оттенков.
разлететься вздохами бабочек. уйти в пионовую страну. найти колокольчик Небесной Коровы.

@настроение: "Время-это болезнь"...

19:48 

хм...

ветер знает, где меня искать...
Люди странные. в той или иной степени.

@музыка: Аквариум "Город золотой"

17:59 

ветер знает, где меня искать...


14:47 

Прочитайте обязательно!

ветер знает, где меня искать...
17:08 

Юльч дал маху.)

ветер знает, где меня искать...
Панк-сейшен весьма забавное место для маленького сказочника.
вспомнила молодость)
чувства весьма противоречивые.

@настроение: мда)

16:58 

ветер знает, где меня искать...
Только один поступок человека может перечеркнуть все. тем более, если этот поступок повторяется постоянно.
разочарование ждет меня в каждом углу и хватает меня за ноги.
а я ему не верила и отпинывалась о него.
а сегодня решила, что оно все-таки право. Потому что один раз - это случайность, второй - закономерность, а третий - закон.
Сегодня был уже 5 или 6.
*махнула рукой* я больше не буду идти на встречу и проявлять инициативу. ищите сами.
точка.

@настроение: пес их возьми...

11:18 

25.03.08

ветер знает, где меня искать...

Вчера вечером, когда шел дождь, Юльч совсем между прочим сказал в сердцах: «Не люблю дождь в марте, вот если бы пошел снег…»
И так же между прочим пошел спать, попутно мечтая о снеге…
И вот он встает утром, такой весь недовольный, что надо топать в университет, смотрит в окно и что? И стоит и улыбается, как последний дурак)Ибо за окном шел снег))
Неизвестно какие чудеса болтали ногами на подоконнике, когда он вчера заикнулся про снег, но большое им благодарю))Юльч просто счастлив))
А потом, когда этот же самый Юльч вышел с универа, остановился посреди огромной лужи и стал кидать в нее кусочки снега, мимо прошел преподаватель по Эл.машинам и как-то подозрительно хмыкнул себе под нос)Что бы это значило?)
Дальше лучше)На березах мокрый снег превратился в ледяную корку и очень красиво облегал стволы, как тончайшее кружево))По этому случаю Юльч бродил между этими березами и провалился в яму со снегом)Зазевался)
А затем он ходил по газону, где был снег и рассматривал бегающие птичьи следы)Было такое ощущение, что птицы увидели снег и тоже решили по нему походить)Совсем как Юльч)
После тренировки Юльч шел домой и глядел в сиреневое небо, стараясь увидеть там Сиреневый город)
Но вместо сиреневого города он узрел киоск с пиццей и решил ей полакомиться)Отморозил все пальцы, но пицца в такую погоду – еще одно чудо сегодняшнего вечера)
На остановке 25 он посадил свою очаровательную спутницу Настю в автобус и пошел домой)
Но и на этом вечер не закончился)
Юльч свернул на уссурийский бульвар и бродил по снегу)Заглянул в одну большую лужу и увидел совсем лето)Там был оранжевый фонарь, окутанный зеленой сосной)И как-то там все очень тепло светилось)Почудился даже запах остывающей после жаркого летнего дня земли)
Очнулся Юльч с трудом и его неугомонные лапы понеслись дальше)
Он аккуратно снимал самый верхний слой снега с земли и отправлял его в рот)Снег жевался, как вата и имел вкус дождя))
А асфальт горел светлячками замороженной воды)И как-то все было очень по-настоящему))Казалось, что окунешь голову в лужу и окажешься этой самой головой в том «Залужном» мире=))
Чудеса тихонько летали рядом и грели нос)))
Юльч растворялся)

Потом Юльч заглянул к соседке, поймал там воздушный поцелуй от полуторагодовалого ребенка и абсолютно счастливейший сидит теперь дома и пьет чай с медом)Вот такой он, этот сказочный вечер)
Чего бы еще пожелать?)

@настроение: урррр)

15:49 

Дым)

ветер знает, где меня искать...
дым окутывает густой пеленой город)
все имеет желтый оттенок. цвета тусклые. дома загадочные.
ощущение старого кино. цветного, но на очень старой пленке, где все краски повыцветали.
такое состояние между прошлым, настоящим и совсем не той реальностью, где я была 5 минут назад.
люди идут мне навстречу. желтоватые. и в респераторных масках. инопланетяне.
я вдыхаю дым пожара и лечу вслед за ним.
город с высоты еще желтее.
шарф пропах дымом. и я тоже.
все остальное - дым.

@музыка: Дуэт кота и пирата

@настроение: *под дымным небом*

17:54 

21.02.08

ветер знает, где меня искать...

Не рвись на волю, женщина. Я не выпущу тебя пока что. Твой мир слишком хрупок и невинен для этого мира. Они сломают его в мгновенье ока.
Ты – моя. Я не дам тебе воли, пока сам не захочу этого. А ты ведь знаешь, я деспот. Я страшный деспот.
Не надо устраивать истерики и плакать. Тебе это не поможет. Ты знаешь.
Что? Я жестокий? Да, я очень жестокий. Таким сделали меня люди. И я не хочу отпускать тебя, мое сокровище, туда. К ним.
Не пытайся убить себя. Даже мертвой ты останешься со мной и в моей власти. Мне будет так даже спокойнее. Я все равно не выпущу тебя, женщина.
Гляди в свои окна и смотри за той жизнью. Это все, что я разрешаю тебе.
Я – твоя судьба. Я – твой бог. Я- твой творец.
Не плачь, женщина. Такова наша жизнь.

07:01 

мне такое совершенно не свойственно... но написалось на одном дыхании=))

ветер знает, где меня искать...
28.01.08 1.21
Может быть, он выдумал ее.
Может быть, она только приснилась ему.
Может быть, это феи принесли ее на своих крыльях в этот мир.
Может быть, ее наколдовала Осень из красных кленовых листьев, тихого дождика, серебряных паутинок и запаха мокрой осенней земли.
Может быть, это Солнце заглянуло в его мысли, и одна из порхающих бабочек вдруг обрела ноги.
Может быть, что в тот день, когда он бродил по лесу и каждому дереву шептал о своей мечте, одна из древесных душ покинула свои владенья и стала человеком.
Может быть, он случайно загадал желание под оранжевыми фонарями и одно из чудес, порхающее возле них, воплотилось в этой жизни и стало ей.
И еще тысячу разных может быть! Но, черт побери, как хотелось, чтобы Она не растворилась в дыму осенних костров, не исчезла в лесу и просто осталась. Не важно как, где и когда. Лишь бы слышать ее смех, находясь даже за 10 000 километров.
Эти бесконечно рыжие волосы и невероятно карие глаза. Не бывает таких, не бывает!!!
Он вспомнил, как первый раз увидел ее. Точнее сначала почувствовал, как мощная волна веселья, доброты, света и какого-то волшебства окатила его с ног до головы. И только затем он поднял глаза и увидел. Увидел улыбку, бескрайнюю, как небо. И глаза, светящиеся, как звезды. И целый костер волос.
Стоял и не мог вымолвить ни слова. А она вдруг подошла и сказала: «А ты веришь в волшебство? Хочешь покажу?»
И он пошел. Пошел, не отрывая глаз от солнца в ее волосах.
Шел и не видел дороги. Ничего не видел. Только ее.
Неожиданно она остановилась, и он чуть было не упал. Споткнулся об корягу.
Помнит, что когда оглянулся, то ужасно удивился.
Откуда на крайнем Севере, где в изобилии растет только мох, мог взяться целый черешневый сад?
Он зажмурился и снова открыл глаза.
Да нет, вроде не спит. И сад на месте, и она.
Брррр. Рассудок отказывался верить в то, что видели глаза.
«Нет, такого просто не может быть» - мелькнула мысль в его голове.
Из ступора его вывел ее смех. Звонкий и задорный. Сначала он улыбнулся, а потом расхохотался, смеясь то ли над собой, то ли над всем остальным миром.
Ах, шалунья! Она успела сфотографировать его в этом состоянии немого недоумения. Новый взрыв дружного хохота. Нет, ну это ж надо было!
«Столько чудес сразу не бывает» - думал он.
«Бывает» - говорили ее глаза.
В нерешительности он подошел к дереву и аккуратно сорвал несколько ягод, словно боясь, что это все внезапно растает в воздухе.
Столь же аккуратно положил себе в рот ягоду. Надкусил. Сладкий сок брызнул из нее. Так, ягода настоящая. Уже хорошо.
Взглянул на нее. Она улыбалась во весь рот.
Подошел, взял ее за руку и положил в нее оставшиеся ягоды. Она с благодарностью улыбнулась и съела их. Выплюнула косточки.
Ага, значит, ест она, как человек. Хорошо, очень хорошо.
Стоп, что за бредовые мысли в его голове? Конечно же, как человек! Ведь не лесной дух же она в самом-то деле. Уж слишком ему не верилось тогда в то, что она не плод его воображения. А зря.
Остаток дня провели они в черешневом саду. Смеялись, бегали, ели черешню пригоршнями, плели венки из полевых цветов, запускали воздушные шары в небо, вдыхали лето в полной его силе.
Как один миг пролетел этот день.
Помнит, как, выходя из сада, он резко обернулся, чтобы еще раз убедится, что это не сон.
Нет, не сон. Хорошо.
Прощаясь, она подарила ему одуванчик. И ушла. Словно растворилась в темноте.
А он, счастливый, побежал домой, подпрыгивая, как первоклассник, через каждые 2 шага. И только очутившись дома, он понял, что кроме одуванчика не взял у нее ничего. Ни телефона, ни адреса.
Всю ночь ворочался, думал. И чуть свет побежал искать черешневый сад. В отчаянии он избегал полгорода, но дорогу-то он не помнил. И вот когда он уже совсем отчаялся, вдруг перед ним возникла она.
«Привет, бежим еще смотреть чудеса?» - были ее слова.
«И в этом вся Она» - подумалось ему, и он очнулся от своих мыслей и огляделся вокруг. С той самой встречи прошло уже десять лет. А она все тот же вихрь света, улыбок и чудес. Ну как не любить ее? Как не ждать каждой встречи, как чуда?
Вот и сейчас он сидит на крылечке и ждет ее. Она обещалась прийти во время, но ее, как всегда, где-то носит ветер.
Последнее время она становится все прозрачнее, как будто готова раствориться в воздухе. Что-то случится сегодня.
А вот и она. Бежит, как будто летит над землей. Рубашка от ветра, как парус. Еще немного и точно оторвется от земли.
Подбежала, кинулась к нему в объятья. В нос ударил запах черешни.
Она тихонько шепнула ему на ухо: «Ты знаешь, я остаюсь. Бежим смотреть чудеса?»

@настроение: ух!

11:05 

ветер знает, где меня искать...
меня снова пытаются сломать и направить по "правильному" пути.
только вот они не догадываются, что я еще тот козел. и буду жить как мне нравится.
не на ту напали.

@настроение: злобно-скептическое.

12:48 

Тэффи. Счастливая

ветер знает, где меня искать...

Да, один раз я была счастлива.
Я давно определила, что такое счастье, очень давно, — в шесть лет. А когда оно пришло ко мне, я его не сразу узнала. Но вспомнила, какое оно должно быть, и тогда поняла, что я счастлива.

Я помню:
Мне шесть лет. Моей сестре — четыре.
Мы долго бегали после обеда вдоль длинного зала, догоняли друг друга, визжали и падали. Теперь мы устали и притихли.
Стоим рядом, смотрим в окно на мутно-весеннюю сумеречную улицу.
Сумерки весенние всегда тревожны и всегда печальны.
И мы молчим. Слушаем, как дрожат хрусталики канделябров от проезжающих по улице телег.
Если бы мы были большие, мы бы думали о людской злобе, об обидах, о нашей любви, которую оскорбили, и о той любви, которую мы оскорбили сами, и о счастье, которого нет.
Но мы — дети, и мы ничего не знаем. Мы только молчим. Нам жутко обернуться. Нам кажется, что зал уже совсем потемнел, и потемнел весь этот большой, гулкий дом, в котором мы живем. Отчего он такой тихий сейчас? Может быть, все ушли из него и забыли нас, маленьких девочек, прижавшихся к окну в темной огромной комнате?
Около своего плеча вижу испуганный, круглый глаз сестры. Она смотрит на меня: заплакать ей или нет?
И тут я вспоминаю мое сегодняшнее дневное впечатление, такое яркое, такое красивое, что забываю сразу и темный дом, и тускло-тоскливую улицу.
— Лена! — говорю я громко и весело. — Лена! Я сегодня видела конку!
Я не могу рассказать ей все о том безмерно радостном впечатлении, какое произвела на меня конка.
Лошади были белые и бежали скоро-скоро; сам вагон был красный или желтый, красивый, народа в нем сидело много, все чужие, так что могли друг с другом познакомиться и даже поиграть в какую-нибудь тихую игру. А сзади, на подножке стоял кондуктор, весь в золоте, — а, может быть, и не весь, а только немножко, на пуговицах, — и трубил в золотую трубу:
— Ррам-рра-ра!
Само солнце звенело в этой трубе и вылетало из нее златозвонкими брызгами.
Как расскажешь это все! Можно сказать только:
— Лена! Я видела конку!
Да и не надо ничего больше. По моему голосу, по моему лицу она поняла всю беспредельную красоту этого видения.
И неужели каждый может вскочить в эту колесницу радости и понестись под звоны солнечной трубы?
— Ррам-рра-ра!
Нет, не всякий. Фрейлейн говорит, что нужно за это платить. Оттого нас там и не возят. Нас запирают в скучную, затхлую карету с дребезжащим окном, пахнущую сафьяном и пачулями, и не позволяют даже прижимать нос к стеклу.
Но когда мы будем большими и богатыми, мы будем ездить только на конке. Мы будем, будем, будем счастливыми!

Я зашла далеко, на окраину города. И дело, по которому я пришла, не выгорело, и жара истомила меня.
Кругом глухо, ни одного извозчика.
Но вот, дребезжа всем своим существом, подкатила одноклячная конка. Лошадь, белая, тощая, гремела костями и щелкала болтающимися постромками о свою сухую кожу. Зловеще моталась длинная белая морда.
— Измывайтесь, измывайтесь, а вот как сдохну на повороте, — все равно вылезете на улицу.
Безнадежно-унылый кондуктор подождал, пока я влезу, и безнадежно протрубил в медный рожок.
— Ррам-рра-ра!
И больно было в голове от этого резкого медного крика и от палящего солнца, ударявшего злым лучом по завитку трубы.
Внутри вагона было душно, пахло раскаленным утюгом.
Какая-то темная личность в фуражке с кокардой долго смотрела на меня мутными глазами и вдруг, словно поняла что-то, осклабилась, подсела и сказала, дыша мне в лицо соленым огурцом:
— Разрешите мне вам сопутствовать.
Я встала и вышла на площадку.
Конка остановилась, подождала встречного вагона и снова задребезжала.
А на тротуаре стояла маленькая девочка и смотрела нам вслед круглыми голубыми глазами, удивленно и восторженно.
И вдруг я вспомнила.
«Мы будем ездить на конке. Мы будем, будем, будем счастливыми!»
Ведь я, значит, счастливая! Я еду на конке и могу познакомиться со всеми пассажирами, и кондуктор трубит, и горит солнце на его рожке.
Я счастлива! Я счастлива!
Но где она, та маленькая девочка в большом темном зале, придумавшая для меня это счастье? Если бы я могла найти ее и рассказать ей, — она бы обрадовалась.
Как страшно, что никогда не найду ее, что нет ее больше, и никогда не будет ее, самой мне родной и близкой, — меня самой.
А я живу...

@настроение: не отпускает)

04:50 

Тэффи. «Нигде»

ветер знает, где меня искать...
1

Дверь в залу закрыта. В зале украшали елку.
А в маленькой гостиной, у запертой двери, томились дети, — свои, домашние, дети, и чужие, приглашенные на елку.
Никакая игра не могла их занять. Они думали только о том, что их ждет, когда раскроются двери.
Толстый белый мальчик с надутым обиженным лицом говорит:
— Только подарили бы чего хорошего, чтоб не дрянь.
Черненький, задира с хохолком, отвечает:
— Мне-то подарят, а тебе-то нет. Мне подарят живую лошадь. Я умею на лошади ездить, а ты нет.
— Никогда ты на лошади не ездил, — говорит надутый.
— Не ездил, да умею. А ты все равно не умеешь.
— А моя мама умеет на пароходе ездить, — вступает в разговор маленькая девочка в короткой юбочке. Бант на ее голове больше этой юбочки.
Толстому мальчику неприятно, что такое ничтожество с бантом впуталось в их мужскую беседу. Он обрывает нахалку презрительной скороговоркой:
— Мама-то умеет, да ты не умеешь.
— Подарили бы мне рельсов! — мечтает чей-то тоненький голосок. — Хоть немножечко, да настоящих.
Худенькая девочка, с острым веснушчатым личиком, вздохнула и сказала шепотом:
— Эти двери не откроются. Там ничего нет. Вот здесь стена откроется, там все и будет.
Дети повернули к ней головы с любопытством и недоверием. Она всегда врет. Ее так и называют Катя-вратя. Однако все-таки любопытно.
— Что же будет?
— Будет...
Она не знала, что сказать. Потом, точно вспомнила, широко раскрыла светлые глаза.
— Там будет все сделано из музыки. Двенадцать хрустальных кораблей и жемчужные лебеди.
— Врешь, — буркнул обиженный мальчик. — Из музыки делать нельзя.
— Нет, можно, — упрямо ответила девочка. — Возьмут музыку и напиливают смычком. А потом кусочки склеивают в разные штучки. И все там не такое. А самый хорошенький лебедь подойдет и подарится мне. Самый хорошенький. У него на ножках бриллианты. Он танцует и поет. И солнце там черное. От него бывает ночь.
Мальчик с хохолком удивленно задумался и вдруг сообразил и заскакал на одной ноге.
— Катя-вратя! Катя-вратя! Врет, врет, врет!
Веснушчатая девочка прижала руки к груди.
— Это все правда, — повторяла она дрожащим голоском. — Это все правда. Я это даже видела во сне.
Двери открылись. Мамы, папы, тетки — большие, шумные, веселые — позвали детей. Свет, гул, звон, крик, музыка.
Когда детям роздали подарки, мальчик с хохолком увидел веснушчатую девочку. Она стояла одна в углу за дверью и задумчиво прижимала к груди большого носатого паяца в пестром платье с позументами.
— Ну, где же твой лебедь? — крикнул он. — Чего же ты врала, врунья?
— Вот лебедь, — отвечала девочка, еще крепче прижимая к себе паяца. — Вот он. Совсем жемчужный. Видишь? Из музыки.
Ее бледные глаза смотрели так честно и строго, что мальчик с хохолком растерялся и, чтобы выйти молодцом из неприятной истории, заскакал козлом вокруг елки и заорал во все горло:
— Катя-вратя! Катя-вратя!

* * *

Я знала эту девочку.
Она потом всю жизнь искала страну хрустальных кораблей и каждого шута горохового принимала за жемчужного лебедя.

2

У пристани старого порта русского северного города, на связке канатов, сидел мальчик. Худенький, с вытянутой шеей, мордочка острая, напряженная.
Он сначала сидел на тумбе, на которую накручивают причальные тросы, но его согнали грузчики.
Он пересел подальше, но и оттуда его согнали. Тогда он пересел снова на связку канатов. Если его опять прогонят, он пристроится где-нибудь на куче щебня, на груде мешков, на бочках, на досках или опять влезет на тумбу. Он привык, что его отовсюду гонят, и что он всем здесь мешает. Ничего не поделаешь. Он все равно не уйдет.
У него ноздри раздуваются, глаза блестят и бегают, как у мышонка, он облизывает губы, вертит острой мордочкой, впивает запахи.
Пахнет рыбой, смолой, морской гнилью и еще чем-то пряным, волнующим, незнакомым. Это запах того корабля, который сейчас разгружают. Бананы? Но они не так пахнут. Корица? Тоже нет. Это вообще небывалый запах, дыхание тех далеких земель, которых нет на свете.
Из маленького люка около кормы выплескивается вода. Ее откачивают из трюма. Где она попала в трюм, эта вода? Может быть, где-нибудь далеко-далеко, в стране «Нигде». Может быть, она и принесла с собой этот небывалый, чудесный запах.
Снизу гладкие стены корабля кажутся неприступными, беспощадно-высокими. И отражение волн дрожит сверкающей кружевной сеткой на его боках. Может быть, поймали его этой сеткой и держат. Как все чудесно!
Спросить у матроса — откуда пришел корабль?
Он ответит:
— Из Ямайки.
Или с Явы, или с Канарских островов.
Чудные, волнующие имена.
Но есть, наверное, еще какое-то, неизвестное, имя, которое можно услышать только в самом глубоком сне.
Один матрос рассказывал — мальчик слышал, — что самое замечательное — это залезть на верхушку огромной средней мачты. Она всегда немножко качается, даже в самую тихую погоду. И вот, если смотреть оттуда, сверху, на мир, то увидишь необычайные вещи. Во-первых, сам корабль покажется маленьким, как подставка. И все морское дно, будь оно хоть на два километра глубины, видно, как на ладони. Там, на дне, гуляют чудовища: одноглаз, восьминог, петух-рыба, пила-рыба, рыба-меч, морской кот, морской конь, морской еж. Все огромное, все страшное, не такое, как на земле. И есть такое место, где живут живые кораллы.
Мальчик видел в своей жизни кораллы. У тетки коралловая брошка, у матери коралловый браслет и серьги, у няньки — бусы. Но в море все эти брошки, серьги и бусы — живые. Ходят и разговаривают, а в хорошую погоду, может быть, и поют.
Матрос рассказывал много удивительного. Он был сильно пьян, его даже выгнали из кабака, поэтому он и рассказывал все откровенно, чего трезвые матросы ни за какие деньги не разболтают. Он рассказывал, как вся вода, со всех морей, течет к берегу Южной Америки. И всю добычу моря несет туда — и затонувшие корабли и утопленников — все. И там самая большая глубина, больше шести километров. И стоят там рядами все погибшие моряки, — за все время, что мир существует. И все в мундирах, с саблями в руках. Есть там и средневековые рыцари, и совсем древние греки с бородами в триста сажен, и наши всякие адмиралы с пушками. Матрос нарочно нырнул и все это высмотрел.
— Где такая страна, которой нет? — спрашивал мальчик у больших.
— Отстань! — отвечали ему. — Нигде.
Потом этот мальчик вырос и недавно рассказывал мне, как сидел в порту на свернутом канате и все думал, думал, пока не заболел. Но и теперь во сне часто качается на верхушке огромной мачты и чувствует, как ветер треплет ему волосы и несет его корабль в страну «Нигде», о которой он будто бы и наяву тоскует, но только наяву не понимает, что тоскует именно по ней, а всегда думает, что о чем-то другом.

3

Он очень худой и бледный. И глаза у него всегда грустные, даже когда он смеется. А смеется он, между прочим, много и охотно. Странно. Как-то не вяжется этот смех с его глазами.
Говорили, что в молодости пережил он сильное нервное потрясение. Да и было от чего. Гуляя по горам Швейцарии, сорвался в пропасть. Спутник успел вовремя его подхватить, но он потерял сознание и потом долго хворал.
Об этой истории он теперь рассказывал мне:
— Я тогда был каким-то фантазером. Душа была беспокойная, точно дрожала от нетерпения. И все я искал чего-то. И все было не то и не то. И для меня как-то подходило лезть на горы. Кто делал горные экскурсии, тот знает, что нигде на земле не найдется таких быстрых смен впечатлений. На каждом подъеме, на каждом повороте — новое. И это как бы ступени к высшему, высшему в общем и в исключительном смысле. Так, каждый шаг — не просто передвижение, а искание, и достижение, и путь к цели неведомой. Так, по крайней мере, чувствуется, пока идешь.
И вот в тот день, в день катастрофы, может быть, я действительно был в особенно нервном настроении.
Пошел я в горы с одним местным жителем. Звали его Пьер. Было это около деревушки Сен-Женгольф, над которой две горы — Бланшар и Граммон, рядом. Мы поднялись на Граммон.
Подъем был нетрудный и недолгий, мы шли разговаривая. Потом Пьер отстал. Я шел задумавшись, повернул налево, к краю пропасти, поднял голову и замер. То, что я увидел, пронзило меня до крика. Как расскажу я? Ну, вот как: передо мной две скалы — Бланшар и Граммон — соединялись, образуя огромную арку, ворота в небо. И там, через раскаленный янтарь заката, пылала невиданная, какая-то восторженная заря. И из нее, устремляя путь в триумфальную арку, летела, мчалась колесница, квадрига. Через золотые волны облаков. И перед ней, указывая ей путь, гремел пурпурный луч, как труба Архангела над разбушевавшимся морем оркестра.
Мне трудно рассказать. Здесь все, что было в моей жизни исканием, жаждой, томлением, все, что было красотой несовершенной, только манящей и обещающей, — все было завершено и поднято во всей страшной славе своей. И вынести это убогой человеческой душе было не-воз-мож-но.
Я помню свой крик и мысль спешную и как бы деловитую:
«Надо закрыть глаза, а то «покажется», что ты падаешь. Потом будет сильный удар — это земля оттолкнет от себя...»
И я поднял руки и чувствовал только, как дрожит в груди призывный трубный звон. И я закрыл глаза.
Так кончился мой полет в страну «Нигде».

04:24 

Теффи

ветер знает, где меня искать...
«Кошка господина Фуртенау»


Было это дело в маленьком городке, в Зоннебахе, на церковной площади.

Собственно говоря, Зоннебах был когда-то прежде, давно, городком, а потом слился с большим городом и стал как бы его предместьем, но по духу остался прежним, захолустным, тихим и бедным.

Народ, населявший его, работал большей частью на тех больших горожан, что жили за мостом. Прачки отвозили туда выстиранное белье, учителя, жившие в дешевеньких квартирках Зоннебаха, бегали давать уроки в школы большого города, разные мелкие служащие — чиновники, приказчики, фельдшерицы — уезжали по утрам в трамваях на целый день.

Квартирки в Зоннебахе редко пустовали, особенно маленькие, и не успели похоронить старую ведьму, занимавшуюся трикотажем без малого сорок лет, как в ее уютные и чистенькие две комнатки с кухней въехал новый жилец.

Это был высокий худой старик, очень серьезный и почтительный. Поклажу привез за ним артельщик на ручной тележке. Крытый клеенкой диван, кресло, складной столик и большую обвернутую зеленой тряпкой клетку.

Мальчишки, глазевшие на этот переезд, сразу догадались, что в клетке приехала кошка. Догадка в тот же вечер подтвердилась, потому что слышно было, как старик звал кошку и она в ответ мяукала.

— Питти! Питти! Питти! — звал он. — Хочешь молочка?

И кошка отвечала:

— Мау! Мау!

Довольно грубо отвечала. Должно быть, кот, да и не молодой.

Так водворился старичок на новом месте.

Утром, как и все, уезжал в трамвае в город, вечером возвращался, приносил кулечки, хозяйничал, разговаривал с кошкой, и она отвечала «мау».

Сначала соседи, как водится, любопытствовали, спрашивали у сторожихи, кто он, да где служит, и почему никто к нему в праздник не приходит — ко всем ведь кто-нибудь приезжает, либо родные, либо друзья.

Но сторожиха мало чего могла рассказать. Она вообще в его квартиру была вхожа раз в неделю, по субботам, мыть пол в кухне и стирать кое-какую стариковскую ерунду. В комнаты он ее не пускал, он комнаты любил сам убирать. Аккуратненький был старичок и чистенький, но очень неразговорчивый.

— Прямо какой-то старый дев, — определила его сторожиха.

— А служит в ликвидации.

Что такое за «ликвидация», никто не понимал, но раз старичок служит, так и Бог с ним. Служит — значит, человек понятный, не вор, не убийца, в свидетели с ним не попадешь, а что молчит, так к этому скоро привыкли. Да и что ему, старому, одинокому, рассказывать? Про кошку, что ли? Но ведь это опять такое дело, что, кто животных не любит, тому слушать неинтересно, а кто любит, тому самому хочется про любимое существо рассказать, какая, мол, у меня кошечка нежная, и какая собачка преданная, и какая курица догадливая. Одним словом, от старикова молчания никому урону не было.

Фамилия старичка была Фуртенау.

Пошли дни за днями, ночи за ночами. Весенние ясные, летние жаркие, зимние холодные, осенние скучные.

Дул ветер, скрипел ржавый петух-флюгер на шпице старой колокольни, плыла луна. Скучно.

К старику привыкли, но вот милая его кошечка не особенно соседям нравилась.

Начать с того, что надоели вечные разговоры:

— Питти! Питти! Питти! Хочешь молочка? Мау! Мау!

Просто надоело. Стали даже думать — хоть бы выдрал он эту кошку, чтобы она как-нибудь иначе поорала.

Потом вышла такая история: у соседки господина Фуртенау пропал из кухни большой кусок жареной колбасы. Кухня этой соседки приходилась рядом с кухней господина Фуртенау, и ночевавшая в ней соседкина племянница слышала сквозь сон, как будто кто-то скребется у раскрытого окна. А там из окна Фуртенау к окну соседки вел маленький карнизик, так что кошка свободно могла перебраться и украсть колбасу.

Соседка потужила-потужила и велела племяннице на ночь окно закрывать. Но та как-то раз забыла, а кошка господина Фуртенау не зевала. Живо пронюхала, что путь свободен, и уволокла изрядный кусок ветчины.

Тут уж соседка расстроилась и, подкараулив на улице господина Фуртенау, остановила его и сказала, очень, впрочем, вежливо:

— Уважаемый сосед, вы должны непременно закрывать окно своей кухни, потому что кошка у меня уже два раза утащила мясо.

В ответ на это господин Фуртенау почтительно снял шляпу и сказал:

— Благодарю вас, я мяса не покупаю.

И ушел.

«Мясо не покупаю». Он не покупает мяса! Вот оттого его кошка и лезет воровать по чужим кухням.

Совсем дурак старик.

Долго обсуждали этот вопрос.

Потом еще раз пропала копченая рыба, а потом племянница соседки вышла замуж, и жених ее, изрядно выпив на свадьбе, признался, что и жареную колбасу, и ветчину, и копченую рыбу, — все это его невеста таскала ему тайком в дровяной сарайчик, куда он залезал с вечера от непреоборимой любви к своей невесте.

— Так вот почему господин Фуртенау поблагодарил, когда ему сказали, что кошка ворует мясо? Он думал, что это его предостерегали от чужой кошки.

Клевета с кошки господина Фуртенау была снята, и соседи стали снисходительнее относиться к надоевшим стариковым «Питти! Питти! Питти!»

Господин Фуртенау занимал квартиру в верхнем этаже. А под ним жил молодой переплетчик, которому раз в неделю приносила белье маленькая голубоглазая прачка Маришка.

Переплетчик был, пожалуй, уже не очень молод, но жил одиноко. Маришка, сдавая ему белье, очень долго отсчитывала четыре платка, два полотенца и наволочку. Ей почему-то трудно было — подвести эти сложные итоги. И уходя, она вздыхала.

Он, этот переплетчик, как-то взял ее за руку и сказал с радостным удивлением:

— Господи! Маришка, до чего же у тебя голубые глаза!

Она покраснела и потом целую ночь мучилась — что это значило? Хорошо, что голубые, или плохо?

Как-то раз он пожаловался ей, что надоело ему слушать беседы старика-соседа с кошкой. А Маришка жалобно улыбнулась и сказала:

— А мне так жаль его! Ведь никого у него, кроме этой кошки, в целом свете нет. Придет домой старенький, усталенький, покличет свою кошечку, а она ответит «мау», подойдет к нему, живая, тепленькая. Он погладит ее, и она приластится. Вот так любят они друг друга, и любовь их хранит.

— От чего хранит?

— Не знаю. От страха... Не знаю.

Переплетчик задумался. Потом сказал:

— Ну, пусть старик питтикает. Я больше сердиться не буду.

Когда через неделю она снова пришла со своей корзинкой, он был какой-то мрачный и не стал с ней разговаривать. А еще через неделю, принимая от нее белье, он внимательно посмотрел на нее и сказал:

— Ты похудела, Маришка. Чего ты похудела?

А потом сказал:

— Пора мне заводить теплую кошку, чтобы хранила меня от страха. Маришка, выходи за меня замуж. Так?

Наискосок от старикова дома жил старик-газетчик с женой. Она ходила на работу. Копила деньги под старость. Жалела господина Фуртенау:

— Одинокий какой! Все только с кошкой да с кошкой. А поколеет кошка — куда он тогда? Страшно.

У этих стариков тоже никого не было. Даже кошки не было — не любили.

Вот как-то вечером послушали они, как господин Фуртенау говорит с кошкой, да вдруг старый газетчик и вспомнил:

— А в какой приют отправили твоей племянницы мальчишку, когда она померла? А?

— А что? Думаешь, взять? А? Я и сама стала об этом подумывать. А?

Мальчишку разыскали, взяли. Он оказался буян и шалун. То песни пел, то капризничал. Старики на него ворчали, покрикивали, иногда и за уши драли. И за собственной кутерьмой уже и не слышали, как разговаривает со своей кошкой господин Фуртенау.

В подвальчик старикова дома переехали из большого города молодожены-красильщики. Они недавно повенчались, поместили ее старуху-мать в богадельню и вот стали устраиваться и работать. Весь день работали дружно и весело, а вечером отдыхали и, конечно, слышали, как разговаривает господин Фуртенау со своей кошкой. Слушали, и затихали, и переставали смеяться.

— О чем ты все задумываешься? — спросил как-то жену молодой красильщик.

Она молчала.

— А мне, знаешь, что пришло в голову? — сказал красильщик. — Что, если передвинуть большой шкап, так можно было бы устроить в углу постель. Понимаешь?

Она все молчала.

— Для твоей матери.

Она и тут ничего не сказала, только вдруг заплакала, потом засмеялась и поцеловала мужа.

Старуха перебралась из богадельни в угол за шкапом, ворчала, копошилась, суетилась, заполняла дом старушечьей бестолочью, и уже не слышно было, как по вечерам разговаривает господин Фуртенау со своей кошкой.

И снова настала осень.

Задул ветер, заскрипел ржавый петух-флюгер на шпице старой колокольни, завертелся, заклевал луну черным носом. Скучно.

Господин Фуртенау засел дома и несколько дней не выходил на улицу. Слышно было только, как он разговаривает со своей кошкой и та отвечает: «Мау».

— Чего же он не выходит? Уж не заболел ли?

— Ну, раз с кошкой разговаривает, значит, все благополучно.

И вот поднялась в конце недели сторожиха, чтобы вымыть старикову кухню. Стучала, стучала, а он не откликался и не отпирал.

Тогда испугались, позвали слесаря, сломали дверь.

Господин Фуртенау сидел в кресле, свесив голову. Доктор потом сказал, что он скончался давно, может быть, дней пять тому назад.

А против кресла в большой клетке сидел попугай, старый, страшный, голый, с выщипанными перьями. Увидя вошедших людей, попугай заорал диким голосом:

— Питти! Питти! Питти! Хочешь молочка? Мау! Мау!

Заорал и свалился с жердочки.

Он умер от истощения.

А кошки, наделавшей столько удивительных штук на церковной площади городка Зоннебаха, этой кошки у господина Фуртенау вовсе никогда и не было.

12:36 

8.01.08

ветер знает, где меня искать...

А в голову снова рвутся мыльные пузыри, серпантин, воздушные шарики, бубенчики, колокольчики, бисер и зеленое море тайги. И очень хочется быть глупым-глупым, ходить по улице цветным-цветным. И чтобы в одной руке детская бутылочка с молоком, в другой маки вперемешку с ромашками и васильками, к портфелю подвязаны воздушные шары, надутые гелием и улыбающиеся людям, и сарафан в клетку. В желто-красно-зелено-синюю. А на голове соломенная шляпа с цветными лентами, которые змеями колыхаются на ветру. А руки обвязаны фенечками.
И чтобы Славка и Майк шли впереди и запускали воздушного змея.
А сбоку шла Катюдра в панамке, с другого боку Совесть вся ярко оранжевая, позади Васька и Джим, заразительно смеющиеся.
Еще бегающая вокруг нас Танюшка в зеленой футболке и вслед за ней Ватсон с фотоаппаратом.
И завершала всю эту процессию Ни с огромнейшим букетом тюльпанов под руку с Хельмой.
И вот такой веселой братией гулять все утро, день и вечер. Изредка присаживаясь под деревьями, чтобы съесть детского питания или мороженого.
А ночью забраться на крышу, чтобы отпустить воздушные шары в небо. И лежать, и смотреть на звезды, и шептаться, и тихонько заснуть рядом с друзьями.
А утром проснуться и бегать по улицам, даря цветы и улыбки. И утро такое прохладное, свежее, вкусное.
И вот так же беззаботно сесть в поезд и поехать куда-нибудь. Куда, друзья мои?
Выбор за вами.
Лишь протяните мне руку.
А моей мечты хватит, чтобы подарить нам крылья.


@настроение: урррр=)

12:01 

ветер знает, где меня искать...


@настроение: тихо...

11:58 

ветер знает, где меня искать...


Эпитафия моего существования...

главная